Скелет шерстистого носорога, когда-то теснившийся на балконе обычной квартиры. Часы завода, где собирались первые пароходы и паровозы России, — теперь последние свидетели его славы. Икона, спасённая из лужи возле пермского металлорынка, и «зуб вампира» с древнего городища, нашедшие приют под одной крышей.
Его мир помещается в одной комнате при сельской библиотеке-музее, но границ у этого мира нет. В нашем материале — история 61-летнего Алексея Панфилова, жителя Пожвы (Коми-Пермяцкий округ), который в одиночку создал музей.
Носорог в квартире
Балкон в его квартире был завален до потолка. Не вещами — историей. Между лыжами и банками с огурцами ютились кости шерстистого носорога, найденные на берегу Камы.
«Жена сказала: "Где вешать бельё? Или он, или я", — усмехается Алексей Панфилов. — Пришлось искать новое место жительства носорогу».
Так скелет доисторического животного стал одним из первых экспонатов будущего музея.
Коллекцию Панфилов собирал по следам отступающей воды.
Начинал ещё ребёнком. Осенью, когда Кама отступала, берег становился гигантской кладовой. Находили монеты — петровские, и ещё более ранние, «чешую», нательные кресты, украшения, литые бронзовые образки — «личинки», как их здесь называют.
И тонны шлака — чёрного, похожего на обсидиан. Это наследие медных и чугунолитейных печей, что веками работали на этих берегах. Воды Камского водохранилища скрыли часть старого посёлка и Пожвинский завод (с тех времён остались лишь домна и несколько цехов). Это был 1954 г.
История завода — отдельный эпос. Здесь отливали ядра для войны с Наполеоном, делали первые российские пароходы и паровозы. Цеха освещались первым в России газом — на пять лет раньше Петербурга. Завод производил и башенные часы, и тончайшие хирургические инструменты. Качество пожвинского литья соперничало с каслинским, а местным железом, по легенде, был покрыт Букингемский дворец.
Завод заново отстроили на другом берегу реки. Туда Алексей и пришёл к директору Николаю Селиванову просить хоть какое-нибудь помещение под свои экспонаты. Так, в 1999 г. и родился музей. Из экспонатов Алексея и заводских реликвий.
«Кое-что осталось на заводе ещё с советских времён — здесь всегда пытались сохранить память, — замечает Алексей Борисович. — Например, надгробная плита управляющего Василия Воеводина, при котором завод достиг расцвета: её обнаружили в Княжьем доме, бывшей резиденции Всеволожских. Один обломок был шестком печи, о другой вытирали ноги».
Но завод, переживший революцию, войны и даже лихие 90-е, не пережил 2014 год — новых московских собственников, которые разобрали по кирпичикам послевоенные корпуса, отстроенные фронтовиками после затопления.
«Завод убили полностью. Все цеха разобрали, всё сдали на металлолом. Музей оказался никому не нужен. Мне пришлось перетащить все экспонаты в сарай, иначе всё оказалось бы на помойке», — с горечью констатирует пожвинец.
Переезд в библиотеку
И музею снова пришлось переселяться. Новым приютом стало уцелевшее здание — старый доменный цех, один из немногих, что остался с царских времён и не был затоплен.
Сюда, в мемориальную комнату бывшего директора завода Павла Максимовича Казанцева, и перебрался музей Алексея. Так история обрела преемственность, а музей — новую жизнь в стенах, которые и сами стали экспонатом.
Сегодня музей — это одна большая комната при местной библиотеке. Без официальных статусов, стеклянных витрин и табличек «руками не трогать».
«Я противник того, чтобы просто ставить экспонаты под стекло, — говорит Алексей Борисович. — Пусть ребёнок возьмёт в руки настоящий зуб мамонта. Только так рождается интерес».
Формально Алексей Панфилов — библиотекарь, а музей — его хобби. Но это даёт свободу:
«Если бы это был официальный музей, на каждую вещь нужен был бы паспорт, реестр, сигнализация. А я могу расставлять экспонаты так, как считаю нужным».
Здесь ледниковый период соседствует с промышленной революцией.
Под потолком висят чертежи пароходов, спасённые из макулатуры.
Зуб мамонта лежит рядом с ядрами для войны 1812 г.
Шаманские бронзовые зеркала, в которых, по поверьям, живут духи, — с иконами.
Алексей Борисович рассказывает, как однажды в коллекции появилась икона Фёдоровской Богоматери. Люди её использовали как мостовую доску через лужу на рынке:
«Идём по металлорынку в Перми. Я жене говорю: "Смотри, икона!" Поднял её из лужи, точно — икона! По ней все ходили, и она треснула. Отреставрировал и увёз сюда».
Особое место здесь занимают его собственные картины и фотографии пермской природы, превращая музей в личный дневник целой жизни.
Зуб вампира
«А клык оборотня покажете?» — спрашиваю я у Алексея.
Он нехотя соглашается. Слишком уж много тревожных историй с ним связано, и потому он давно убрал его из экспозиции, спрятав в столе.
Алексей Борисович достает небольшой свёрток, завёрнутый на всякий случай в бумагу с молитвой. Разворачивает. На ладони лежит массивный клык, похожий на человеческий, но в полтора раза больше и до неестественности острый.
«Берёшь в руки — и кольцо на нитке сразу замирает, а люди рядом начинают чувствовать себя плохо», — Алексей рассказывает, как один посетитель, потрогавший зуб, на следующее утро попал в больницу с тяжелейшей ангиной.
Местная целительница, увидев находку, отпрянула: «Ты хоть знаешь, какая в нём сила нехорошая? Домой не носи!»
Сам Панфилов феномен связывает с особой энергетикой. На него самого «зуб вампира» или «клык оборотня», как его называют здесь, не действует.
«Энергетика у меня другая», — говорит он.
С этой находкой связана самая странная история в его жизни. Вместе с товарищем они приплыли на лодке подготовить место для детского краеведческого лагеря.
«И вот Мишка говорит: "Слушай, здесь страшно". Я удивился: обычное поле, что в нём страшного? Но его буквально трясло, он говорил, что по ногам холод идёт. Я, видя, что парень и правда напуган, согласился уйти», — рассказывает Алексей.
Они спустились ниже по склону и поставили палатку в другом месте. Ночь была августовская, в полнолуние.
«Чувствую — на меня кто-то смотрит. Открываю глаза, а на фоне луны в полотнище палатки чьё-то лицо просвечивает. И слышу снаружи детский смех. Я подумал: "Какие ещё дети?" До ближайшей деревни километров десять. Потом услышал женский голос: "Тише, тише, разбудите их"», — продолжает он.
Не понимая, что происходит, Алексей осторожно выбрался из палатки.
«Выхожу — и глазам не верю. Там, где мы днём хотели остаться, теперь горели костры, и повсюду ходили люди в старинных сарафанах. Я тихонько пошёл к ним. Одна женщина, поравнявшись со мной, ударила по дереву и воскликнула: "Испугалась!" Я спросил: "Ты чего испугалась?" А она мне в ответ: "Я не понимаю, откуда ты среди нас появился"».
Он решил уйти. Но на пути ему встретились трое мужчин с посохами и секирами на поясах.
«Один обратился ко мне: "Помнишь, когда мы последний раз встречались, ты мне сказал совсем другое". В этот момент видение исчезло. Я очнулся посреди поля, на ярком солнце», — говорит он.
Позже, изучая территорию, они выяснили, что где они ночевали — это место было селищем, где жили люди, а первое место, откуда ушли, было древним могильником. Среди находок там были бусы, керамика и тот самый загадочный зуб.
Отправляю фотографию зуба пермским археологам. Их ответ: «Вероятнее всего, коровий».
Когда я передаю этот вердикт Алексею, он лишь пожимает плечами. Для него это не просто «коровий резец». Это часть легенды.
«Это зуб, скорее всего, животного, которого принесли в жертву, поэтому такая энергетика, — объясняет Алексей свою версию феномена. — А о том, что это может быть зуб вампира, предполагали уфологи, которые сюда приезжали. Вижлога, по-местному. Оборотни они такие — тоже хоть в волка, хоть в корову могли обернуться».
Картины за 15 минут
Краеведение — не единственная страсть Алексея Панфилова. Стены музея украшают его картины — стремительные, почти мистические работы, которые он создает по собственной уникальной технологии.
Он рисует с детства, хотя в школе за это ему ставили тройки — никогда не рисовал на заданные темы, предпочитая батальные сцены и Гималаи.
«Я придумал новую технику рисунка. Контактной грифельной щёткой, — объясняет краевед. — Рисунки получаются буквально за пять-пятнадцать минут».
Он рисует на обычной компьютерной бумаге — это дёшево и практично.
Его метод прост: нужны лишь жесткая и мягкая резинки, а в качестве основы — брусок графита.
Сюжеты рождаются из образов, которые возникают у него перед глазами.
«Например, когда я слышу шум ветра на море или шелест песка в пустыне», — говорит он.
Алексей может создать пейзаж с облаками и горами за считанные минуты.
За годы таких работ накопилось почти две тысячи. Большую часть своих работ он раздарил друзьям и родственникам, но самые сильные и необычные картины оставляет в музее. Некоторые из них, по словам Алексея, обладают особой энергетикой.
«Как-то раз женщина взяла картину с изображением демона, а через пять минут вернула: "Ваш демон ожил!"», — улыбается он.
Эти быстрые, но медитативные работы, вместе с его фотографиями пермской природы (а на его личной странице в социальной сети «ВКонтакте» более 1200 снимков), стали доброй половиной экспозиции. Они — такая же попытка остановить и сохранить ускользающую красоту мира.
Чувство долга
Его жизнь — это готовый сценарий для фильма. Полная приключений, тягот и преданности одному делу. После службы в армии гидроакустиком, часть которой прошла во Вьетнаме, он вернулся на завод. А чтобы местные пацаны «по улицам не болтались», организовал секцию рукопашного боя и восемь лет вёл её бесплатно, после работы.
«Меня даже спрашивали: "Ты что, дурак, какой-то выгоды ищешь?" А какая выгода? Пацаны занимаются — и хорошо».
Его связь с Пожвой — родовая. Здесь, на заводе, работали прадед, дед, родители.
Что держит его здесь, в посёлке, где завод давно мертв, а музей существует на чистом энтузиазме?
«Чувство долга, — отвечает он. — Я как страж этой памяти. Кто расскажет следующим поколениям, что здесь был великий завод, что по этим улицам ходили умельцы? Я могу злиться, отчаиваться, но бросить это дело — значит предать всех своих предков и саму душу Пожвы».
На заводе он был слесарем-сборщиком, а в жизни оказался сборщиком памяти.
Так и живёт сборщик Панфилов. Собирает по крупицам ускользающее время, чтобы однажды кто-то, войдя в его музей, смог собрать в целое историю этого места.
И пока он снова и снова возвращается к своим экспонатам. Поправляет картину, смахнёт пыль с витрины, где лежит носорог. Ставит старую пластинку.
И завтра он снова приедет сюда на велосипеде, откроет дверь и впустит в это странное и прекрасное пространство первых пароходов, шаманских зеркал и чьих-то забытых историй ещё одного посетителя. Или десять. Или никого. Это уже не так важно. Главное — что дверь будет открыта.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
