Он выбрал заповедник и жизнь в палатке. Больше сорока лет в глухой тайге, 400 статей и книги, открытия, которые не снились городским учёным. Заместитель директора заповедника «Вишерский» Василий Колбин рассказал о том, почему молодёжь не идёт в науку, опаснее ли турист медведя и существует ли на самом деле та самая Синяя птица.
Один в тайге
Марина Сизова, perm.aif.ru: Василий Анфимович, расшифруйте для непосвящённых: кто вы? Чем занимается ведущий научный сотрудник в заповеднике?
Василий Колбин: В заповедниках России штаты очень разные. Мне, так уж сложилось, приходилось работать там, где они маленькие. Научные сотрудники в таких — мастера на все руки. У нас много задач по наблюдению за природным комплексом.
Я — орнитолог по образованию, поэтому больше всего занимаюсь пернатыми. Зимой считаю зимующих, летом — к ним добавляются перелётные, которые у нас гнездятся вместе с теми, кто никуда не улетал. Делаю отчёты, пишу статьи в журналы, ведь на заповедник, помимо научных, возложены ещё и просветительские задачи.
— Вы, наверное, изучили уже всех птиц на Вишере?
— В принципе, да. Но вот оценивать состояние населения птиц, ловить изменения в авифауне (перечень птиц определённой территории называют «авифауна» — от латинского aves — «птицы») каждый год удаётся только примерно на 10% территории заповедника. Территория нашего заповедника большая — 241,2 тыс. га. Раньше, по молодости, я проходил большие расстояния легко, сейчас — сложнее. Да и снаряжения теперь гораздо больше: прежде таскал один фотоаппарат, а сегодня хочется взять с собой и хорошую оптику, и другую технику. А нести всё уже не под силу одному.
— Главный инструмент орнитолога?
— Конечно, бинокль. Без него никуда — птиц надо разглядывать, определять. А с развитием цифровой техники большим подспорьем стал фотоаппарат. Раньше, в плёночные времена, за год выходило две-три приличные фотографии, и я перестал его носить — тяжело. А когда появилась цифра с автофокусом, интерес к съёмке возродился.
— С чего начинали? И как стали орнитологом?
— Ещё в шестом классе я пристрастился к книжкам о природе, и понял: читать про птиц мне интереснее всего. И что для меня лучше работать где-нибудь в заповеднике, а не в городе. Поступил на биофак Пермского университета.
— А в заповедные места как попали?
— На пятом курсе написал письма почти во все заповедники СССР. А в те времена попасть туда было очень сложно: желающих много. Отказы шли пачками. Откликнулся только Комсомольский заповедник в Хабаровском крае. Меня туда и распределили.
— Не пожалели?
— Нет. Как я в школе ещё решил, так и живу. В Комсомольском заповеднике 180 дней в году работал в лесу, остальные полгода жил в Комсомольске-на-Амуре. И постоянно чувствовал, что в городе мне тяжело. А в лесную жизнь я вписывался хорошо.
— Сейчас молодёжь рвётся в заповедники, как в советские времена?
— Раньше нас по молодости зарплата не особо волновала— жили скромно, зато занимались любимым делом. Сейчас молодёжь волнует другое. Даже ставки заместителей директора по науке бывают свободны — никто не идёт. Престиж заповедной науки упал, и его надо восстанавливать. С одной стороны, устроиться сегодня проще, чем раньше, с другой — желающих почти нет. Но если человек действительно хочет работать в заповеднике, он обязательно найдёт место.
— Что сложнее: выучиться на орнитолога или остаться в профессии, когда романтика столкнётся с бытом?
— Выпускник вуза — ещё не орнитолог. Им становятся через годы. Романтик должен понимать: работать придётся в природе, в непростых условиях. Заповедники бывают разные. Не везде, как у нас, суровая таёжная жизнь. Например, Приокско-Террасный заповедник под Москвой обнесён забором — обойти можно за день. А наш заповедник находится в двухстах километрах от конторы. Уезжаешь на месяц — живёшь в лесу. Палатка с возрастом уже напрягает, но на севере без неё не обойтись. Надо быть готовым.
— От чего вам легко отказаться?
— От интернета — легко. От горячего душа — тем более: баня намного лучше. А в дорогу всегда беру аудиоплеер — это моя слабость.
— Какие книги о природе любите читать или слушать?
— Слежу за тем, что выходит в науке. В своё время зачитывался Пришвиным. Любимая книжка из детства — Николая Никонова «Певчие птицы». Из зарубежных — Конрад Лоренц: «Год серого гуся», «Кольцо царя Соломона». А ещё недавно перечитывал книгу Виктора Дольника «Неразумное дитя биосферы. Беседы о поведении человека в компании птиц, зверей и детей» — это уже не о птицах, а о людях. Очень интересно. Заповедник не парк.
— А можно заповеднику без орнитолога?
— В нашем заповеднике из 22 краснокнижных видов животных 19 — это птицы. Если убрать орнитолога, некому будет заниматься главными охраняемыми видами. Для сравнения: в американских национальных парках науки нет: за природой системно никто не наблюдает, и видов там с XIX века исчезло гораздо больше, чем у нас.
— Какие птицы — индикаторы здоровья леса?
— Сейчас для меня — это синицы. Их численность падает по всей России. Думаю, причина — изменение климата: из-за сильных ветров появляется всё больше ветровальных участков. Синицам — тем же пухлякам, московкам — это не нравится. Другая группа — клесты. Они кормятся семенами ели и пихты. Раньше урожайные годы случались чаще, а сейчас перерыв между ними доходит до т р ё х лет. Бывает, что клестов из-за неурожая нет вообще. Такого прежде не было.
— Есть те, что водятся только у вас?
— Золотистая ржанка — она в Красной книге Пермского края, больше в регионе нигде не гнездится, разве что можно её ещё увидеть чуть-чуть южнее на хребте Кваркуш (тоже в Красновишерском округе), и всё. У нас прежде встречались и пеночки-зарнички, и сибирская (или сероголовая) гаичка, но в последние годы я их почти не замечаю. Ещё у нас гнездился хрустан (кулик) — вид из Красной книги России. Исчез. Потому что место гнездования попало на маршрут, где у нас в заповеднике ходят туристы.
— Вы против туризма в заповедниках?
— Да. Я считаю, туристы должны ходить в национальных парках. А заповедники обязаны заниматься сохранением и изучением природы. Заповедник — это не парк аттракционов.
— А новые виды здесь появляются?
— Список постоянно пополняется. Например, на Лыпье несколько раз находили чёрную ворону — это сибирский вид, обычно встречается восточнее Новосибирска. А она у нас. Значит, ареал меняется. Были залёты удода, один раз зафиксировали белую лазоревку — совсем южную птицу. Но она больше не появлялась.
— Есть птица, которую вы ищете годами и никак не найдёте?
— Кукша. По идее, она должна здесь водиться — это таёжная уральская птица. Но за 30 лет я её на Вишере так и не встретил. Видимо, её действительно очень мало. Даже на Дальнем Востоке, где их побольше, вижу редко.
О золотых овсянках детства
— У вас есть любимчики среди пернатых?
— Раньше, в детстве, — это была овсянка-дубровник. Я даже написал рассказ «Золотая овсянка детства». Сейчас эта обычная прежде для наших мест птица попала в Красную книгу. С 2013 года я её в Пермском крае не видел. Встречаю лишь на Дальнем Востоке, когда там бываю.
— А кто радует сейчас?
— Почти все, кроме, может, ворон и сорок. Одни чуть больше, другие чуть меньше. Щуры нравятся. Белогорлые дрозды, с которыми сталкивался на Дальнем Востоке. Сейчас закончил работу над большой статьей по чечевицам. 15 мая лично для меня — Всемирный день чечевицы. Она прилетает издалека примерно в этот день и поёт: «Витю видел?» (я так перевожу с птичьего языка).
— Вы говорите с ними?
— Иногда бывает. Обычно, когда птица подпускает близко, тогда пытаюсь её успокоить, чтобы дала себя сфотографировать. А бывают и пустые дни: пройдёшь восемь километров — и никого. Пустовато.
— Как вы определяете их, если не видите?
— Позируют перед тобой немногие. В моей голове — база данных примерно на триста голосов, со всеми звуковыми проявлениями.
— Поймали свою Синюю птицу?
— В какой-то степени — да. Если говорить о птице счастья— ею для меня был и остаётся дубровник. А настоящая Синяя птица действительно существует. Myophonus caeruleus (Синяя птица) живёт в горах Средней Азии, на Памире и Тянь-Шане. Её отмечали даже на юге Дальнего Востока.
— Опишите ваше типичное утро
— Подъём обычно в пять утра. Если работаю на стационаре — в рюкзаке только фотоаппарат и фляжка с водой. Ушёл на маршрут — и до обеда. К этому времени активность птиц падает.
— Какая погода самая рабочая?
— Ясный солнечный день без ветра. Впрочем, при слабом тихом дожде птицы тоже поют. А в грозу, ливень или буран работать, конечно, невозможно.
— Кто опаснее в нашей тайге: медведь, комар, клещ?
— Медведь. Но любой полевик умеет себя вести при встрече с ним — главное, не бежать. Ядовитых насекомых у нас почти нет. Клещи есть — надо предохраняться. За 45 лет полевой жизни ко всему привыкаешь.
— Как реагирует семья на ваши частые командировки?
— Жена уже переняла интерес к птицам. Можно сказать, помогает. Смотрит критически мои статьи, выступает оппонентом. Так что здесь всё хорошо.
— Чего вам не хватает больше всего?
— Молодого слуха. С возрастом он слабеет. Я слышу меньше птиц, чем раньше. Для орнитолога это плохо.
— Что приносит самую острую радость?
— Редкий вид или новая для заповедника птица. Или хорошая фотография. А ещё — обнаружить что-то, чего наука ещё не знала. Однажды я наблюдал, как кедровка ворует добычу у оляпки — это называется клептопаразитизм. Никто из учёных этого раньше не описывал. Это была настоящая радость открытия.
— Тяжелее нагрузки или одиночество?
— Сейчас нагрузки тяжелее. Рюкзак уже не радует. А одиночество я воспринимаю как благо. Живу неделю один в избушке — мне хорошо. Хватает общения с птицами. Жизнь с природой правильнее современной суеты.
— Что бы вы сказали тем, кто сегодня выбирает для себя орнитологию?
— Эту профессию выбирают те, кого по-настоящему волнует природа. И кто готов работать, даже когда не слышат. А не слышат часто. Но делай что должно, и будь что будет.
Проект «Включайся в природу! Кадры для территорий особой важности» реализуется АНО «Медиацентр «Поддержка» при поддержке Президентского фонда природы.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
