Имя Надежды Беляевой для Перми — одно из самых узнаваемых, можно сказать даже культовых. Сегодня она — президент Пермской художественной галереи, с которой связана уже полвека. За эти годы галерея стала для неё не просто работой, а домом.
В большом откровенном интервью perm.aif.ru она рассказала, что думает о новом здании, «пермских богах», силе искусства — и о цене, которую порой приходится платить за преданность своему делу.
Музей — это театр
Марина Сизова, perm.aif.ru: Надежда Владимировна, вы 50 лет (!) работаете в Пермской галерее. Человеку со стороны трудно представить, как можно столько лет оставаться в одном месте и не устать от него.
Надежда Беляева: Я когда-то и сама думала, что музей — место тихое, довольно скучное. А когда пришла сюда, оказалось, что всё совсем не так.
Музей — это каждый раз что-то новое. Каждая выставка — новая история, новые люди, новые темы, новые споры.
С одной стороны, есть зритель, которому адресовано всё, что мы делаем. С другой — коллектив, который постоянно рождает идеи: экспозиции, просветительские программы. И каждый раз задаёшься вопросом: интересно ли это человеку, который приходит к нам в музей, или нет?
Я в галерее с 1976 года. Да, кажется, что так долго люди уже не работают на одном месте. Но ведь расти можно по-разному. Можно менять работу, города — двигаться по горизонтали. А можно всю жизнь расти внутри одного дела — по вертикали.
Нет ничего стыдного в том, что вы не знаете какого-то художника. Меня этому тоже в школе не учили. Наша задача не в том, чтобы устроить человеку экзамен по истории искусства.
Сегодня время гораздо динамичнее, ваше поколение мобильнее. Мы были, скажем так, более «оседлыми»: не принято было постоянно переходить с места на место. Хотя из музеев, конечно, тоже уходили — работа малооплачиваемая. И всё же многие оставались. Часто верх брал интерес.
— Хотя музейщиком становиться вы вообще не собирались?
— Никогда. Хотела быть режиссёром. Мне всегда нравилась сцена. Я в школе участвовала в самодеятельности, читала стихи. Но артисткой становиться не собиралась — понимала, что большого актёрского дарования у меня нет. И я решила: буду, как я тогда шутила, начальником над артистами — режиссёром.
У меня была тётушка, которая работала заведующей лабораторией на «Мосфильме». Она мне говорила: «Наденька, это неправильный выбор. Где ты видела женщин-режиссёров?» В то время действительно женщин в профессии было очень мало.
Думаете, взял десять хороших картин, развесил — и готово? Экспозиция — не просто «картинки на стене». У неё должна быть своя концепция, драматургия.
Тогда я решила: хорошо, пойду в Академию художеств, буду изучать искусство, научусь видеть кадр и стану телевизионным режиссёром. И это было вполне логично. Режиссёр должен видеть композицию, пространство, цвет.
Раньше во ВГИКе специально изучали изобразительное искусство. В истории мировой живописи уже найдено огромное количество пластических решений: как выстроить мизансцену, как увидеть пейзаж, как построить кадр. Конечно, это не отменяет собственного видения режиссёра — но учит смотреть.
— Откуда эта тяга к культуре?
— Искусствоведов в семье не было. Мои родители были людьми совсем другой сферы. Мама работала начальником отделения на Березниковском содовом заводе, папа был начальником отдела труда там же. Мама мечтала, чтобы я стала химиком, но химия была одним из моих самых нелюбимых предметов. Наверное, от родителей я получила другое — отношение к делу. Они были людьми, которые много работали и относились к своей работе серьёзно.
— Жизнь в любом случае распорядилась иначе?
— Да, я собиралась остаться в Петербурге. Но умер отец. Я не хотела оставлять маму одну и вернулась домой, в Березники. До галереи успела поработать редактором березниковской газеты «Уральский калийщик», потом негаданно — председателем городского профсоюза работников культуры. А затем меня пригласили работать в галерею, куда мой приход оказался неожиданным и для меня, и для самой галереи. И в итоге получилось довольно забавно: режиссёром я всё-таки стала. Только в музее.
— В каком смысле?
— Каждая выставка — это тоже спектакль. Думаете, взял десять хороших картин, развесил — и готово? Экспозиция — не просто «картинки на стене». У неё должна быть своя концепция, драматургия.
Бывает, приносишь одну работу — не стоит. Вторую — не стоит. Третью. Десятую. И вдруг появляется та единственная, рядом с которой всё начинает работать! Иногда одна картина способна изменить весь ход выставки.
Причём случаются удивительные вещи: художники при жизни враждовали — а их картины прекрасно существуют рядом. А были друзьями — и работы не «встают». Через что передаются эти сигналы? Есть такое понятие «философия творчества»…
Я всегда говорила экскурсоводам: экскурсия — спектакль одного актёра. В этот момент рядом нет ни директора, ни коллеги, которые придут и помогут. Есть только вы и зрители. Сыграйте так, чтобы человек захотел вернуться.
— Зритель за полвека изменился?
— Мне кажется, главное осталось прежним. Человек приходит в музей и иногда сам не знает, что здесь с ним произойдёт. А потом вдруг выходит с ощущением, что получил нечто, чего совсем не ожидал.
Наша задача — дать зрителям радость открытия, узнавания чего-то нового, переживания чувств. Вот это, мне кажется, не меняется.
— А если человек ничего не понимает в искусстве?
— А почему он обязан понимать? Нет ничего стыдного в том, что вы не знаете какого-то художника. Меня этому тоже в школе не учили. Наша задача не в том, чтобы устроить человеку экзамен по истории искусства. Мы здесь нужны для того, чтобы заинтересовать. Сегодня вы вышли из музея, что-то запомнили, потом открыли Интернет, посмотрели, прочитали. Главное — чтобы мы оставили в вас искру.
Не надо заставлять человека любить то, что его не трогает. Мы все разные. Одному близок Айвазовский, другому Фальк. Это нормально. Я сама когда-то на выставке, которую мы открыли к юбилею Шишкина, заново открыла его для себя. К нему в профессиональной среде тогда относились довольно прохладно. Да и при жизни были совершенно полярные оценки. Можно пройти мимо десяти работ. Главное — чтобы у одиннадцатой ты остановился.
— По какому принципу пополнялась коллекция галереи?
— Есть простая фраза, которой мы придерживались все эти годы: «Показ искусства Урала на фоне искусств всей страны». Это была первая программа музея, и она определила логику комплектования.
Мы собирали не просто работы — мы собирали контекст. Собиратель похож на охотника: у него есть цель, и он идёт к ней.
Мы смело и активно вошли в художественную жизнь страны. Художники заговорили о Пермской галерее, отдел неоднократно признавался лучшим в России, получал грамоты Министерства культуры РФ. При этом в самой Перми нам не раз указывали на якобы нашу неправильную идеологическую позицию.
Получив согласие мастера, мы сразу забирали работу. Потому что художник за ночь мог передумать, ему могло поступить предложение из Русского музея или Третьяковки. Конкуренция была серьёзная.
Работать с мастерами и их наследниками приходилось не только с большой заинтересованностью, но и решительно: получив согласие, сразу забирали работу. Потому что художник за ночь мог передумать, ему могло поступить предложение из Русского музея или Третьяковки. Конкуренция была серьёзная.
Мы начинали с художников, потом вышли на коллекционеров. Тогда это было непросто: они не открывали из-за соображений безопасности двери всем. Доверие надо было заслужить. Как и в среде наследников мастеров начала века.
Однажды мы привезли из питерской коллекции работу неизвестного художника «Сцены из жизни святого Иосифа». Это была большая картина — почти два метра. Везли её из Петербурга в Москву обычным поездом. Пришлось соседа по купе «попросить» освободить место для работы! А ранним утром вдвоём несли её зимой по пустынной улице в центр Грабаря на атрибуцию.
Было, конечно, страшно: вдруг что-нибудь случится? Как пройдёт экспертиза? (Музей не может приобретать старые вещи без заключения). Мы довезли! И получили заключение: конец XV — начало XVI века.
— Рискнули — и не прогадали. Профессиональное чутьё, получается, не подвело. Есть ли у вас среди картин — любимые?
— Знаете, я вообще затрудняюсь, когда меня спрашивают: «А какая у вас любимая картина или экспонат?» Не знаю.
Идёшь по музею и вдруг останавливаешься. Вчера, может быть, прошёл бы мимо, а сегодня эта картина тебя задела.
Искусство ведь не копирование. Оно про другое — про впечатление, про состояние, про то, что нельзя передать словами. Когда мы говорим: «Не похоже» — мы просто не даём себе труда увидеть то, что художник нам показывает.
Почему детские рисунки часто сильнее, чем работы подростков, которые уже умеют рисовать «правильно»?
Потому что ребёнок ещё не умеет делать «как надо», он схватывает суть. У него своя форма, своя правда. И она нам понятна.
У меня дома висит детский рисунок. Птица. Наверное, птица счастья. Я его очень люблю.
А если бы взрослый художник нарисовал? Встали бы проблемы сходства.
Не отказывайте творцу в собственном переживании момента, не совпадающим с вашим видением.
— Художники сами дарят работы?
— Это отдельная история. Петров-Водкин подарил нам «Портрет жены». Это имя, которое говорит само за себя. А Верещагины — Пётр и Василий, профессора Академии художеств в Петербурге, которые расписывали Храм Христа Спасителя — наши первые дарители. Как и Императорский фарфоровый завод. С них практически началась коллекция. Верещагины уехали из Перми, но связь с родиной не порвали. Их работы сегодня мы показываем в новых экспозициях.
В сегодняшней экспозиции XX века немало даров пермских художников, которые понимают: история художественной жизни — наше общее дело. Я глубоко убеждена: художник должен дарить музею работы, если он думает не о сегодняшнем дне.
Сегодня их стало больше. Когда я начинала, в Союзе художников было 25 человек, сейчас — около 150.
Если ты побывал у нас, поработал здесь, оставил след — ты имеешь право войти в художественную жизнь Перми. Этот период твой — пермский
В Перми работают художественные школы и училище, академия художеств, институт культуры. Это другое поколение, другие возможности. Нет социального заказа, жизнь художника непроста. И в любом музее большая часть коллекции — в хранении.
Но для нас главное остаётся прежним: если человек оставил след, его работа точно будет оценена. Мы в это верим.
— А что значит для вас «пермский след» в искусстве?
— Если ты побывал у нас, поработал здесь, оставил след — ты имеешь право войти в художественную жизнь Перми. Неважно, режиссёр ты, киношник или художник. Если оставил след — этот период твой пермский. И это не просто слова. Мы собирали коллекцию именно так — не только тех, кто здесь родился, но и тех, кто здесь работал, кто вписал себя в историю этого места. А таких имён уже более 1000!
Наконец своё здание
— Большинство старых российских музеев изначально размещались вовсе не в зданиях, спроектированных под их нужды: приспосабливали дворцы, особняки, храмы. Пермская галерея тоже десятилетиями жила в Спасо-Преображенском соборе. Когда стало понятно, что ей нужен другой дом?
— Ещё Николай Николаевич Серебренников — один из создателей Пермской художественной галереи и человек, стоявший у истоков её коллекции, — понимал, что здание бывшего Спасо-Преображенского кафедрального собора однажды станет для музея тесным.
Представьте: когда галерея открылась в 1922 году, в собрании было всего 155 произведений. Но уже тогда были заложены практически все основные направления будущей коллекции: живопись, скульптура, икона, графика, прикладное искусство, народные промыслы. А уже через год собрание пополняется примерно на две тысячи единиц! Шла национализация, люди расставались с вещами, страна из аграрной превращалась в индустриальную, художники работали над новыми темами и отражали перемены времени.
Серебренников в 1929 году открывает первый в стране отдел советского искусства. Он сам организовывает выставки художников Урала, отбирает работы для музея, добивается передачи в коллекцию экспонатов из национализированных собраний столичных музеев. Он выстраивает связи с властью и художниками Перми и Москвы. Лично формирует музей: современное и классическое искусство, экспедиционные привозы... И, конечно, понимает: одного собора когда-нибудь будет мало.
— Но до собственного помещения прошли десятилетия…
— После войны стояли совершенно другие задачи — надо было восстанавливать страну.
Собор перестраивали под нужды галереи в 1950-х. Его делили на части, ставили межэтажные перекрытия, проводили отопление. Активнее к теме переезда вернулись в семидесятые годы: по инициативе первого секретаря Пермского обкома КПСС Бориса Коноплёва мы рассматривали проект расширения галереи на Рыночной площади, в районе нынешней улицы Пушкина, где хотели поставить новый корпус. Музейное здание пытались провести как ДК. В те времена доходило до абсурда: музей как музей строить было нельзя, а Дворец культуры — пожалуйста. Другие приоритеты главенствовали тогда: коллективизм, массовая культура. Музей, хотя тоже учил и просвещал, воспринимался чуть ли не как роскошь.
Затем пришла перестройка — стало не до строительства. В девяностые к этой теме вернулись снова. Сначала, в 70-80-е, мы ещё не думали, что нужно совсем уходить из собора, — просили дополнительное здание.
За все эти годы рассматривали больше сорока площадок — и на ул. Кирова (ныне Пермской), и на Разгуляе, где ещё не было частного сектора, и трамвайное депо, ДК телефонного завода, ВКИУ…
Поэтому нынешний переезд — не история последних нескольких лет. Это дорога длиной в поколения. К новому дому галерея действительно шла очень долго.
— И всё-таки собор был домом для галереи почти сто лет. Когда пришло время уходить, было ощущение утраты?
— Мы уходили со слезами. Но это были не слёзы о том, что у нас что-то отняли. Не слёзы жалости. Скорее так плачут, когда уходят из родительского дома. Ты понимаешь: здесь, в этих стенах, прожита огромная часть жизни. Здесь работали поколения музейщиков. Я, например, никогда не знала Николая Николаевича Серебренникова лично. Но я его знаю. Понимаете? Я его чувствую. Потому что музей сохраняет не только произведения. Он каким-то образом сохраняет и людей, которые были до тебя.
Понимание «Богу — Богово, светскому — светское» пришло не сразу. Это был очень непростой разговор с самим собой. Я, наверное, была одной из последних, кто внутренне согласился ставить вопросы по переезду.
Музей не должен утомлять человека, наказывать его искусством.
Но мы всё сильнее чувствовали и другое: старое здание уже не позволяло дать зрителю то, что музей должен ему дать. Мы росли, и приходилось постоянно сокращать выставочные площади, чтобы освободить место для хранения.
И сейчас даже я не понимаю, как мы там, в соборе, всё умещали. У нас на один квадратный метр приходилось более 150 единиц хранения. Это катастрофическая плотность.
Сегодня мы бы уже даже не смогли вернуться и разместиться снова там. Ведь уплотнение шло постепенно, практически полвека. И мы сами забыли какие-то работы — они годами лежали в запасниках, доступные для просмотра только реставраторам.
Поэтому, когда я сама внутренне приняла, что мы должны уйти, осталось только одно чувство: надо скорее энергично двигаться дальше.
— А дальше произошло почти невероятное: галерея переехала и открылась в новом здании всего за три месяца. Как это вообще возможно?
— Это произошло не сразу, а через лет тридцать намерений, конкурсов, в том числе международных, смены площадок…строительства, отстаивания позиций в ходе него, ибо мы не являлись заказчиками… И вот пришёл декабрь 2025-го.
Я до сих пор восхищаюсь людьми, которые осуществили переезд. Никаких «я не могу», никаких стонов и жалоб. Это можно было бы назвать конвейером, если бы это слово не было таким бездушным. Всё шло одновременно: стройка, упаковка коллекции, перевозка, монтаж, создание новых экспозиций. А ведь речь шла примерно о 55 тысячах музейных предметов!
Помните, ходил в одно время лозунг: «Пермь — культурная столица Европы». Мы — члены культурного профессионального сообщества — улыбались поначалу. А потом я, например, себе сказала: а что смеяться-то?
Картина — не чемодан. Музейную вещь нельзя просто завернуть и положить в коробку. Перед перевозкой её осматривают реставраторы, подробно фиксируют состояние. Перевозят в специальных ящиках, в том числе климатических. Упаковал, описал, вынес, перевёз, разгрузил, распаковал, сверил с описанной ранее сохранностью (и всё это с огромной ответственностью!), перенёс или в хранение или экспозиционные залы.
Это был без преувеличения героический труд. И когда я сейчас вспоминаю всё это, я понимаю: главное, что у нас было, — команда. Команда, которая может вытереть слёзы и идти дальше.
— Что дал галерее новый дом — кроме очевидных квадратных метров?
— Пространство. Возможность дышать, чувствовать свободу в этом пространстве. И нам, и коллекции, и зрителю. Мы наконец можем показать то, что десятилетиями находилось в хранении: икону (очень много было выделено средств за последние годы на реставрацию), скульптуру — светскую и культовую, искусство XX века, прикладное искусство, нумизматику и Египет…
Но для нас важно ещё и другое — отношение к человеку, зрителю.
В старом здании ты проходил три этажа, а нормально остановиться, присесть, перевести дух было почти негде. А искусство нельзя смотреть как марафон: зал за залом, картина за картиной. Иногда нужно остановиться. Посидеть. Вернуться к произведению, которое тебя задело. Музей не должен утомлять человека, наказывать его искусством. Он должен создать условия, в которых человек захочет передохнуть и продолжить с ним диалог.
Я сейчас иду по галерее, вижу толпы людей, очередь в кассу — и радуюсь: по лицам видно, людям здесь хорошо.
— Галерея в этом году получила одну из самых престижных архитектурных премий мира. Как вам новое здание?
— Меня часто спрашивают: «Вам нравится здесь?» Но мы ведь к этому давно шли. Для нас категория «нравится — не нравится» складывается не только из здания. Она складывается из экспозиций, из отношения людей.
Помните, в Перми проводился международный конкурс на проект нового здания, к нам приезжали десятки архитекторов с мировыми именами — и это были интереснейшие проекты. По разным причинам строительство откладывалось. Всегда находились люди, которые видели другие приоритеты. И когда для размещения галереи определилось это место — Завод Шпагина, — не всем оно нравилось, я это знаю. Но если бы мы ушли в поиски другого, решение вопроса опять затянулось бы на многие годы. Поэтому было решено — строим здесь и быстро. И это было абсолютно правильное решение.
Проектировал галерею Сергей Чобан — известнейший архитектор с мировым именем. Он замечательно вписал здание в ландшафт, заложив основы реновации промышленной территории и превращения её в культурный кластер. В основу архитектурной философии легло историческое понимание места — как первогорода, как территории медеплавильного завода, как пространства, открытого Каме.
Старые корпуса завода сохранили. Они отражаются в стеклянных фасадах нового здания — и это создаёт дополнительную игру форм и временного согласия. Музей не замыкается внутри себя. Он вбирает ландшафт и открывается ему. И эта открытость, по законам психологии, передаётся посетителю — он перестаёт бояться музея как объекта малознакомого и чужого его обыденным интересам.
— Сегодня, когда галерея наконец живёт в здании, созданном специально для неё, насколько это меняет её жизнь?
— Очень сильно. Посмотрите, что произошло с вводом галереи в строй. Помните, ходил в одно время лозунг: «Пермь — культурная столица Европы». Мы — члены культурного профессионального сообщества — улыбались поначалу. А ведь какие сюда приезжали толпы — все оценивали эту сумасшедшую идею. А потом я, например, себе сказала: а что смеяться-то? Понятно, что мы не станем культурной столицей в ближайшее время. Слишком много нужно сделать. Но мы будем подниматься. Не дотянемся, но подойдем близко.
У меня ощущение — оно моё личное, — что Пермь с вводом галереи в строй сразу поднялась на европейский уровень. Такого здания нет более ни у одного художественного музея. К нему можно по-разному относиться, могут быть защитники, оппоненты. Но почему люди уходят отсюда с эффектом «вау»? Почему для человека неожиданность — приехать в Пермь и увидеть такое здание? Люди думают, если у города такой музей, значит в нём всё в порядке.
Музей вообще создаёт особую атмосферу города. Москвичи гордятся Третьяковкой, петербуржцы — Эрмитажем, Русским музеем. Они могут годами туда не ходить, но попробуйте у них этот музей отнять. Так же и у пермяков. Посмотрите, какие баталии разгорались вокруг переезда галереи. И сегодня сюда приходят люди, которые никогда до этого в ней не бывали. Всем надо – и я приду. И они пришли, и придут ещё. Потому что это оказалось интересно: интересны картины, интересно пространство, интересен пейзаж.
Кроме новых экспозиций появились служба гостеприимства, образовательные пространства, кафе, зоны для отдыха, библиотека, архив. Пришли молодые кадры, появились удобства для людей с ограниченными возможностями. Мы сами ещё изучаем здание и его возможности — чтобы жить в единстве и соответствовать друг другу.
Перед пермскими богами
— Для многих Пермская галерея прежде всего ассоциируется с деревянной скульптурой — знаменитыми «пермскими богами». А что эта коллекция значит лично для вас?
— Это наше всё. Сегодня в собрании галереи больше пятисот произведений деревянной храмовой скульптуры — крупнейшая коллекция в России.
Есть вещи, которые я особенно чту. Особенно, пожалуй, Николушек.
Среди них Никола Можайский из Покчи — большая ростовая фигура святителя с мечом и храмом в руках. Её привезли из Благовещенской церкви ещё в 1923 году. Представьте: когда-то прихожане даже надевали на Николу настоящую митру — из пунцового бархата, расшитую золотом и жемчугом.
Или Христос в темнице (Сидящий Спаситель) из церкви Воскресения Христова Соликамска, XVIII век — один из самых пронзительных образов нашей коллекции, уникальный памятник мирового уровня.
И, конечно, «Распятие», скульптура XVII века из Соликамска, один из наших абсолютных шедевров.
Чем старше становишься, тем сложнее даже сказать, любовь это или уже какое-то другое чувство — почитание.
Перед некоторыми из этих образов хочется порой даже покаяться. Не как на исповеди в церкви. Просто по-человечески. Настолько они убедительны.
— Но вы искусствовед. Получается отключить профессиональный взгляд и просто смотреть?
— А в какой-то момент «искусствовед» сам естественно отключается. Как говорил наш коллега: объективное и субъективное в художественной критике всегда рядом.
Я помню выставку в Пушкинском музее — от Джотто до Малевича. Там с одной стороны была работа Джотто, а с другой — наш Саваоф из Пашии. Разные века, разные культуры: европейская и русская. Но они стояли рядом абсолютно естественно.
Много раз убеждалась: если в произведении есть настоящий культурный код, вещи из разных стран и разных веков стоят рядом и не спорят.
У нашей деревянной скульптуры этот код есть. Именно он позволил ей войти в мировую художественную культуру. Почему? Не знаю. Наверное, такие вещи до конца и невозможно объяснить. Всё-таки искусство — это чувство, это эмоции.
— А для себя вы пытались объяснить, почему эти вещи так действуют?
— Пыталась. Я как-то стояла перед соликамским «Распятием» — одна, без зрителей. И решала для себя вопрос: как объяснить, что это шедевр?
Я как искусствовед могу говорить о плоскости, о пропорциях — но где здесь чувство? А искусство — это всегда чувство, это всегда эмоции.
Я смотрю на Него и вдруг понимаю: он только что испустил дух. Тело обмякло, успокоилось. Душа отлетает.
Мастер ухватил именно этот момент — момент перехода. Он уловил эту границу между мирами, между жизнью и вечностью. Как ему это удалось? Я не знаю. Но я нашла для себя суть. Вы найдёте другую — и это нормально.
«Я с Ним разговариваю»
— Вы сейчас говорите уже не только как искусствовед. Поэтому спрошу прямо: вы верите в бога?
— Я как-то об этом не думаю. Я просто с Ним разговариваю. Если скажу: «Не верю» — это будет неправдой. А если скажу: «Верю» — тогда возникает другой вопрос: что значит моя вера? Какой я должна быть, если верю? Мы ведь все ошибаемся: делаем неправильные шаги, спотыкаемся. И Господь, наверное, даёт нам возможность эти ошибки исправлять. Я не люблю бить себя в грудь и говорить: «Я верующий человек». Для меня это какие-то очень внутренние вещи.
— Но в церковь ходите?
— Сейчас реже, чем раньше. И я понимаю, что с точки зрения Церкви мои собственные критерии, возможно, неправильные. Церковь говорит: приходи, исповедуйся, причащайся. А я может не перед каждым священником готова исповедаться. Но я не разделяю: вот здесь вера, а здесь церковь. Нет. Ты приходишь в церковь за разговором с Богом. Другое дело, что мы выбираем людей. Выбираем духовника, которому можем исповедоваться. Идём к конкретным людям — батюшке или матушке, которых уважаем, — и порой получаем от них ответ даже не на вопрос о вере, а на вопросы, которые тебя сегодня мучают в жизни. Наверное, человеку нужны такие проводники.
— Были люди, которые стали для вас такими проводниками?
— Конечно. С одной стороны, это мои коллеги-искусствоведы — Ирина Александровна Антонова, Михаил Борисович Пиотровский, Дмитрий Владимирович Сарабьянов, Георгий Юрьевич Стернин, Юрий Яковлевич Герчук… многих уже и нет. С церковной — Матушка Серафима из церкви Митрофана Воронежского и Матушки из пермского Успенского монастыря, отец Серафим из мужского монастыря. Я их очень чту. Для меня важны не слова, которые человек произносит о вере, а то, как он мыслит. Наверное, поэтому я когда-то и сама думала уйти в монастырь.
— В монастырь?..
— Да. Это было в девяностые. Трудные для меня годы. И однажды в разговоре сильно почитаемый мною настоятель мужского монастыря вдруг очень строго, испытующе посмотрел на меня и сказал: «Ты могла бы быть игуменией!» А я никому не рассказывала о своих мыслях. Да, и он, наверное, не помнит. И тогда меня это поразило. Подумалось: каким образом он это почувствовал?
— То есть это была не просто минутная мысль: устала от всего — уйду в монастырь?
— Нет, я действительно об этом думала. Потом мне довелось побывать в известном монастыре, который переживал возрождение, и посмотреть, как устроена эта жизнь. И знаете, сначала у меня была очень наивная мысль: «Я не могу всю жизнь читать одну книгу». Сейчас понимаю, насколько была неправа. Какая одна книга? Там столько всего, что жизни не хватит прочитать и осознать. Но тогда я поняла ещё одно: насколько это и физически тяжёлая жизнь.
— Что именно оказалось для вас неожиданным?
— Мы ведь иногда представляем монастырь очень поверхностно: тишина, молитва, человек отгородился от мира. А там колоссальный труд. Жёсткая дисциплина. Молитвы с раннего утра. Хозяйство, подворья. Постоянная нехватка людей. И при этом паства приходит со своими бедами — а ты должен ещё найти силы помочь. Я знала матушек, которые сами едва ходили, но выходили к людям с улыбкой, утешали, поили чаем. Вот это меня поражает. И когда я слышу разговоры о том, что у церкви «полно денег», я вспоминаю, какие долги бывают у монастырей, церквей за электричество, за коммуналку. Вижу, сколько трудов стоит всё это обеспечить. В молитвенном служении и большом труде есть их сила. Безусловно, говорю о тех, кого знаю и кто близок мне по духу.
— И вы поняли, что такая жизнь не для вас?
— Да. Наверное, вовремя охолонулась. Но уважение к людям, которые выбрали этот путь, осталось огромное. Потому что одно дело — говорить о вере. Совсем другое — так жить.
— Вы говорили о разговоре с богом. А происходили вещи, которые вы сами воспринимали как его вмешательство?
— Помню, в девяностые в одной из бывших церквей устроили ресторан. Меня туда несколько раз приглашали — на открытие, на какие-то мероприятия. Мне самой было любопытно посмотреть. И каждый раз что-нибудь происходило, возникали какие-то препятствия — и я не попадала. А потом узнала, что в алтарной части там были устроены …туалеты. И подумала: Господь меня туда не пустил. Ни одним приглашением я так и не воспользовалась. Спасибо. Значит, закрыта для меня эта дорога. И когда я сама сейчас говорю: «Господь закрыл мне путь», — какой после этого ответ, верю я или нет?
— Вы думали о монастыре, но остались в музее. Есть ли между этими двумя мирами что-то общее?
— Может быть, желание быть полезным?.. Я осторожно отношусь к слову «служение» — оно очень высокое. Но мне вообще всегда хотелось быть полезной людям.
Музей существует не для музейщиков. В конце цепочки всегда зритель. Произведение ты сохраняешь не для себя. Реставрируешь его не для себя. Исследуешь не для того, чтобы продемонстрировать, сколько много всего ты знаешь. Мы должны сохранить его, если нужно — вылечить, а потом создать такую встречу, чтобы человек вдруг что-то в нём увидел. Может быть, даже то, чего не увидели мы.
Музейщики — врачеватели душ и произведений, их труд, как вера, самоотверженна, или это не твоё.
— Значит, музей тоже требует веры?
— Конечно. Нужна вера в смысл того, что ты делаешь. Мне много раз говорили слово «невозможно»: «эту вещь вам не дадут», «эту выставку не сделать», «этого добиться нельзя». Если действительно хочешь и веришь в то, что делаешь, рядом почему-то начинают появляться люди, которые тоже в это верят. И тогда невозможное иногда получается.
Цена преданности
— Жизнь, отданная работе, почти неизбежно что-то забирает. Что галерея забрала у вас?
— Скорее, дала. Много счастливых моментов. А если что и забрала — так это время, которое я, возможно, недодала кому-то другому.
— Семье?
— В определенной степени, да. Дочь однажды, ещё в четвёртом классе, сказала: «Мама, когда дети болеют, родители сидят дома». Представляете? А я ей, помню. ответила: «Дорогая моя, большую часть жизни человек проводит во сне и на работе. В жизни может что-то не сложиться, семья не всегда складывается — значит, должна сложиться работа». Сейчас думаю: какой взрослый разговор я тогда устроила ребёнку.
Хотя получилось интересно: она сама уже взрослый человек, который отдаётся работе. Я-то, может быть, хотела её от этого оградить. Но дети во многом живут так же, как жили мы: отдаются делу и при этом дорожат семьёй.
— Если бы сегодня можно было что-то в той жизни изменить — больше времени оставить семье, меньше работе, — изменили бы?
— Нет. Нельзя ведь вытащить из жизни один кусок и оставить всё остальное прежним. Одно связано с другим. Наверное, надо радоваться тому, что имеешь, и совершенствовать то, что у тебя есть сегодня.
— Представим всё же: вот вам снова шестнадцать-семнадцать лет и можно выбрать заново — с сегодняшним знанием о цене этой жизни, — вы бы пошли тем же путём?
— Думаю, да. Хотя в те годы я совсем иначе представляла свою жизнь. Но она сложилась так, как сложилась. И я считаю, что это хорошая судьба.
Уйти и остаться
— Однажды вы всё-таки уходили из галереи. И ушли довольно резко.
— Да. Хотя к самому уходу я готовилась долго. Я понимала, что когда-то должна уйти. Последние два года специально приглашала заместителей на важные разговоры, хотела, чтобы они привыкали принимать решения, чувствовали ответственность. И всё равно ушла внезапно. Положила заявление на стол. Так бывает.
— Это произошло в самый тяжёлый момент конфликта вокруг здания собора: его передавали епархии, а нового дома у галереи ещё не было. Что тогда стало для вас последней точкой?
— Просто нервы, и понимание прихода новой энергичной команды в культуру, которая безогляднее в силу возраста и проще относится ко времени перемен. Так и совершаются прорывы, а потом снова профессионально закрепляются, «шлифуются».
— Тяжело было после стольких лет просто закрыть за собой дверь?
— Конечно, это непросто. Но уйти с должности и уйти из галереи — всё-таки не одно и то же. Галерея уже была частью моей жизни.
— Но с галереей вы всё-таки не расстались. Спустя некоторое время вернулись уже в другой роли — не директора, а президента. Почему?
— С одной стороны, пригласили. С другой, наверное, из-за понимания, что опыт и поддержка на данном этапе нужны.
Думала, что слабая
— За столько лет наверняка были и разочарования в людях. Вы сталкивались с предательством?
— Да. Безусловно. И близкие предают, и по работе бывает. Что больнее? И то, и другое больно.
— Что вы больше всего цените в людях?
— Честность. Но для меня это не про то, чтобы высказать человеку в лицо всё, что ты считаешь правдой. Представьте: человек тяжело болен. Вы говорите ему: «Вы больны». Что вы ему дали своей правдой? Честность — это когда вы не просто констатируете факт, а помогаете человеку справиться с его положением, поддержать его, вернуть ему ощущение собственного достоинства. Она проявляется в отношении к человеку — в поддержке, любви, беспокойстве о его судьбе.
Я долго думала, что слабая. А потом поняла: если я так много говорю об эмоциях — значит, они во мне живут. Жизнь подрезает их со всех сторон. Всегда находятся те, кто старается их поубавить. Это больно. Но я живу. Значит, сильная
— Вы считаете себя сильным человеком?
— Я долго думала, что слабая. А потом в какой-то момент поняла: всё-таки сильная. Если я так много говорю об эмоциях, значит, они во мне живут. А жизнь эти эмоции всё время подрезает со всех сторон. Обязательно находятся те, кто старается их поубавить. И это всегда больно. Но я ведь живу. Значит, сильная.
Где дом
— Вы называете галерею домом. Почему именно домом, а не, например, делом жизни?
— Для музейщика работа и всё, что вне её — не две разные жизни. Ты обсуждаешь музейные идеи с друзьями, советуешься, споришь. Они становятся твоими первыми слушателями и критиками. Мы ведь дружим с теми, кто нам близок по духу. Поэтому то, что галерея для меня дом, это точнее. Дом, который ты вместе с другими людьми сумел построить.
— А Березники, где вы родились и выросли, остались для вас домом?
— Теперь я приезжаю туда в основном на могилы. Но вообще понятие дома — удивительная вещь. Мне однажды рассказали историю о сыне русских эмигрантов первой волны. Он родился во Франции, прожил там всю жизнь и уже очень пожилым человеком приехал в Россию. И попросил... испечь ему блины. Блин перевернули — он тут же схватил его прямо со сковороды. Ему говорят: «Ты что, обожжёшься!»
А он отвечает: «Вы даже не представляете, что вы для меня сейчас сделали».
Оказывается, много десятилетий ему снился один и тот же сон. Кухня. Бабушки разговаривают между собой, пекут блины. Он ребёнком подбегает и хватает горячий блин со сковороды. Его очень заботил вопрос: он русский или француз?
Его спрашивают: «А на каком языке вы слышите их разговор во сне?»
Он говорит: «На русском». «Значит, ты русский!» Мне эта история очень запомнилась.
Я иногда думаю: почему люди уезжают, проживают всю жизнь в другой стране — и всё равно вспоминают, тянутся туда, откуда они родом? Наверное, дом — это то, что остаётся внутри тебя.
— Пермь стала для вас таким домом?
— Здесь сложилась моя жизнь. Моя и моих друзей. Здесь галерея, здесь люди, с которыми мы вместе что-то делали, строили.
— Впереди есть что-то, что вам ещё обязательно хочется успеть?
— В какой-то момент человеку вообще надо уметь поставить точку. Быть полезной и не мешать — вот, наверное, самое важное. Дать другим пройти собственные ошибки, не проживать их жизнь за них. И хочется, конечно, чтобы галерея оставалась местом, куда человек мечтает попасть. Чтобы здесь всегда были хорошие и разные люди. Потому что чем их больше, тем интереснее жизнь. И у меня есть долг перед моим поколением — людьми, с которыми я работала. Не хочу пока говорить, забегать вперёд. Это серьёзно, справлюсь ли.
— Вы — полвека в галерее. Как бы вы сами сегодня назвали эти отношения?
— Наверное, любовью. Если зададите вопросы «Люблю ли я свою галерею?» Люблю! «А за что?». Да просто люблю. Потому что это моя работа и жизнь. Интересная.
Хотя начиналось всё совсем не с любви. Я не мечтала о галерее, не думала, что проведу здесь столько лет. А потом оказалось, что это мой дом, мои люди, моя жизнь. То, что начиналось не по любви, вылилось в любовь.
Пермская художественная галерея открылась в новом здании
Пермская художественная галерея открылась в новом здании
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
